Питерские сны в москве.

Я вошел в гостиную и увидел большое старинное зеркало. Когда-то оно висело в петербургской квартире на большой морской, где проживал главный бухгалтер балтийского завода павел федорович погонялов с женой и дочерьми. Счастливое время: дача в каломяги (нынешнем комарове), ложа в мариинке. Большие семейные чаепития... От той жизни осталось прекрасное зеркало, в котором отражаются странные, как сны, рисунки на противоположной стене.

То были акварели, дышавшие счастьем, для которого нет причин, и грустью, у которой причин сколько угодно - хотя бы от понимания (даже во сне!), что сон короток, а жизнь длинна.

- Их написали тетя и мама - женя и надя, тогда им было 17 и 18 лет, - говорит лидия ивановна. - Знатоки считают, что это своего рода шедевры. А ведь раньше они не рисовали. И, странное дело, спустя всего три года эта внезапная страсть прошла, будто ее и не было. Рисунки хранились у тети нади. Умирая, она завещала их мне.

Я завидую людям, которым семейное прошлое подарило ощущение рода. Лидия ивановна каретникова давно уже уехала из петербурга: не желая расставаться с театром аркадия райкина, где работала гримером, перебралась с ним в москву. Но связь со своей семьей - дедом, бабушкой, тетками, матерью, - так же жива в ней, как жив петербург на рисунках сестер погоняловых, оставшихся ей в наследство.

- Бабушка моя, елена петровна, была известной в петербурге модисткой, - рассказывает каретникова. - В гавани, на большом васильевском, держала шляпную мастерскую - "салон мадам погоняловой". Позже, когда мама и тетя начали вдруг рисовать, они по памяти написали и этот салон. Не забыли и то, как бабушка их одевала - вот, на этом рисунке, надя и женя фланируют по невскому в модных шляпках.

В гражданскую, когда в питере наступил голод, дедушка вывез всю семью на юг. Жили в станице, которая раз пятнадцать переходила из рук в руки. Потом в таганроге. Увозили столичных девочек, а пять лет спустя вернулись с провинциальными барышнями. В питере уже бушевал нэп, жизнь била ключом, на каждом шагу соблазны, и главный из них - кинематограф. Это было, как солнечный удар: именно немое кино породило страсть к рисованию - буквально на всех рисунках на фоне питера мечутся невероятные страсти и роковая любовь от веры холодной и лилиан гиш, от ивана мозжухина и рудольфо валентино.

- Мне кажется, - замечаю я, - будто все эти вещи написаны одной рукой.

- Да, рисунки по манере удивительно схожи, - соглашается лидия ивановна. - Но ведь девочки были охвачены одним порывом и, наверное, чувствовали одинаково.

Я всматриваюсь в чудные акварели, на которых как бы замерла юность далекого от нас поколения, и размышляю: что же все-таки побудило этих девушек на такой живописный взрыв? что заставляло их изо дня в день, с такой эмоциональной жадностью - рисовать, рисовать, рисовать?..

Писали на тонкой бумаге цвета пергамента (с бумагой было трудно - отец приносил из заводской типографии заготовки для газет), красками, которые дарили соседки, тоже сестры, две старые аристократки. Одна из них сохранилась на рисунке - "играет" роковую графиню в "пиковой даме".

- Этот оперный сюжет - из немногих, взятых из реальной жизни, - говорит каретникова. - Девочек по-прежнему водили в мариинку. Все остальное - грезы на темы киносвета, модных в то время песенок, приключенческих романов. Действие происходит на виллах и пляжах, в кафе и барах, в знойной испании и гаремах "1001 ночи"... А это в номере гостиницы: вот убийца - убил соперника, а вот убегает та, из-за которой... Одной даме плохо - ей несут воду. Другая рыдает - тоже, наверное, была влюблена. - А этот сюжет, наверное, из песни "притон трех бродяг"? - увлекаюсь я. - Бар, моряки, певица. Барменша уговаривает певицу подойти к богатому господину, а та упирается. А эта девица, напротив, влюблена в богача, но он ее в упор не видит. Страсти-мордасти! но все герои очень стильные. Вы говорите, они не учились рисовать. Откуда же такая образность? такое владение пространством? тут столько персонажей, но никому не тесно - у каждого свое, органичное место. Скажите, а вы ощущаете здесь петербург?

- каждый рисунок, о чем бы он ни рассказывал, проникнут эстетикой петербурга, невского проспекта. Это его дыхание, его улицы, его архитектура.

Художник, зазвавший меня в дом каретниковой, говорил так: "ты увидишь рисунки, в которых есть какой-то гипноз - они притягивают и завораживают ощущением детской радости и предчувствием драмы". Теперь я, кажется, понимаю, что он имел в виду.

В этих акварелях как бы слились два мира: мир реальный, написанный по мотивам счастливого семейного прошлого, и мираж настоящего, в котором счастливы только в кино. Юные сестры жили в предчувствии, что скоро все это кончится и надо спешить, спешить зарисовать последние осколки уже треснувшего счастья. Ибо предстоит уже совсем другая жизнь.

Последние акварели датируются 1927 годом. Начинались эпохи индустриализации и коллективизации - время раскола жизней, семей, родословных.

- Судя по всему, у жени и нади был незаурядный талант. Неужели с тех пор они больше никогда не брались за кисть?

- как-то, в блокаду, мама нарисовала для меня кукол и туалеты к ним - красоты невероятной! но это был единственный случай.

- Вы когда-нибудь спрашивали у них - почему это вдруг кончилось?

- нет, не спрашивала - просто не могла. Потому что знаю: в них это жило всегда - и за чертежной доской в кб, где они проработали много лет, и в годы ленинградской блокады, и после смерти мужей (папа умер в блокаду от голода, муж тети нади - после немецкого плена и здешних лагерей). Потому что видела, как иногда (очень редко) они доставали свои рисунки и плакали... Им досталась нелегкая судьба.

- А вам?

- в какой-то мере и я разделила эту судьбу. Мне всегда казалось, что я живу как бы согласно маминому завещанию. Как и она, я ужасно люблю кино, до сих пор схожу с ума от актеров моей юности: греты гарбо, лоуренса оливье, олега стриженова... Как и она, обожаю туалеты, хотя, как и ей, мне пришлось скорее о них мечтать, чем одеваться по вкусу. Всегда предпочитала ленинграду - петербург маминой юности. И так же, как и мама когда-то, вижу петербуржские сны.