Самуил лурье - дмитрию циликину.

Ничего себе футурум вы нарисовали! да еще вроде как желательный. Чтобы, типа, наш человек научился жить с вещью, как на западе - в три акта: купил - попользовался - выбросил. Этакий унылый разврат: всего лишь три глагола на полный каталог существительных. То-то они - ваши западные - и мрут, как мухи, - от скукоты. И в словаре кпсс, и аль каиды запад - всегда гнилой, в отличие от красного востока.

У нас подобным образом (и даже скаредней, в смысле - экономней) обращаются разве что с людьми. Вещи же, претерпев, так сказать, гражданскую смерть, перемещаются в другую реальность - и нас вовлекают. И эта реальность - мир приключений: нашел - подобрал (притырил - заныкал) - приспособил (пристроил - втюхал - пропил, наконец)...

Якобы умершие вещи скитаются по минус-экономике наподобие блуждающей иглы, невидимыми сюжетами прошивая время.

Тоже и у меня во дворе возлежит железный бегемот. Четыре склизкие, всегда разверстые пасти. То в одной, то в другой роется кто-нибудь моего возраста (и одеты соответственно) - что-то такое выбирает споро, но вдумчиво, напоминая бесстрашную птичку из учебника зоологии: санирует чудовищу полость рта.

(Учебник, вслед за плинием старшим, толковал о симбиозе птички с крокодилом. "Крокодил, - рассказывает плиний, - нажравшись досыта, ложится отдыхать на какую-нибудь песчаную отмель, причем широко раскрывает свою ужасную пасть, как будто для того, чтобы устрашать каждого, кто осмелится к нему приблизиться. Это обходится безнаказанно только маленьким птичкам, которые смело выклевывают остатки пищи, завязшие в зубах крокодила".

Но мистер брэм утверждает: эта самая hyas aegyptiacus "оказывает большие услуги не только крокодилу, но и всем другим существам, обращающим на нее внимание. Ее деятельный ум занят, по-видимому, всем, что происходит вокруг").

Я же говорю: шестидесятники, мои ровесники, поколение несунов! это они разобрали базис до последнего винтика, оставив госаппарат зловеще громыхать в пустоте.

(Семидесятники, впрочем, тоже не дремали. Да и восьмидесятники, если на то пошло.) Всю заслугу приписали себе литераторы, диссиденты и прочие мемуаристы. А кто из них сумел бы через заводскую проходную выйти в люди, обвязавшись, например, полпудовой гирляндой сосисок любительских, - или убедительно наполнить, предположим, бюстгальтер конфетами "мишка на севере"? о железках, о стекляшках, о жидкостях - лучше промолчу: в каждой профессии - свои секреты. Но, скажем, обычай в ракетных частях: у дембеля непременно должен быть браслет из разноцветных проводков, соединяющих командный пункт с шахтой запуска, - думаю, поспособствовал разрядке международной напряженности.

А помните ли, дмитрий владимирович, пригородные электрички - пятничные, вечерние? давка, как сейчас, но лица веселей, атмосфера доброжелательней: как после удачной охоты. На багажных полках громоздятся метизы, пиломатериалы, какие-то рулоны... Идешь потом по дачному поселку - так славно: все воздвигнуто из вещества не продажного, не покупного - буквально из ничего - из реального, то есть, социализма.

Заборы особенно меня занимали: какое разнообразие! нигде в мире ничего подобного нет, и неудивительно: только наш впк способен обеспечить столь необъятный ассортимент. А оградки на могилах? чуть не каждая - пример конверсии!

отсюда заповедь: бесполезных предметов не бывает. Каждую штуковину можно включить в новый ряд событий. Удочерив, например, беспризорную вещь, - перевоспитать. Это и называется творчеством. Вы говорите: в магазин, в магазин - за вещами хорошими, новыми, нужными действительно... И жить, не засоряясь впредь. А мы вскормлены собственностью общенародной - сострадаем изделиям старым и плохим - вот и нельзя, чтобы они плохо лежали - дома ли, во дворе.

Другое дело, что нам случилось дожить до заката эры - как раз до самого конца вещей века. Давно ли - каких-то сорок пять лет назад - казалась такой глубокомысленно-неоспоримой строчка ныне покойного в. С.

Шефнера: "человек умирает, но вещи его остаются..." И вот - не остаются больше - исчезают, как в зеркале, не встречающем нашего взгляда. Выработали ресурс, издержали запас прочности - хуже, чем обесценились, - потеряли смысл: он существовал только в памяти современников, только под защитой привычки. Утратив смысл, вещи тут же, мгновенно вырождаются в хлам. Хлам разлагается, превращаясь в мусор. Мусор расплывается грязью. Грязь выветривается до пыли.

Движимое имущество советского человека - куча хлама, и единственная законная наследница - помойка.

Суть исторического процесса - переработка лагерной пыли в космическую.

Странная, кстати, это субстанция. Недавно я пожил в одной больнице, вполне приличной, - там на некоторых батареях отопления покоится пыль эпохи застоя - может быть, даже и оттепели - необычайно нежная на вид, плотным слоем, но почти прозрачная, верней - цвета времени, верней - как будто время отцедили от воздуха.

Сколько лет я пишу и печатаюсь - столько и она там оседает потихоньку. Вы не поверите - она меня очень утешала. Скажем иначе - тешила мой взгляд. Как бы то ни было, я понимаю, почему иосиф брод-ский проявлял к пыли такой сочувственный - как бы родственный - интерес.

Человек состоит из времени, морской воды и пыли; все это превращает в слова - чтобы обозначать вещи. Игра вещей со словами считается человеческой жизнью.

Слово, покинув носителя и зайдя за горизонт, теряет большинство своих значений. Вещь, наоборот, выйдя в тираж, норовит сделаться метафорой, отображать владельца. Мы судим о целых цивилизациях по какому-нибудь уцелевшему чудом на античной помойке горшку - печному или даже ночному.

Вот осушат, не дай бог, екатерининский - грибоедова то есть - канал, или, опять же не дай бог, сам пересохнет, - на дне и откроется самая правдивая история петербурга, - огромный ребус, и жуткий, надо думать, - да будет ли кому разобрать?

есть удивительный художник вадим воинов: сочиняет как раз в этом ключе коллажи - из настоящих советских, помойных предметов - эбонитовых телефонных трубок, жестяных стиральных досок и картонных шахматных, из чугунных утюгов, прочего угрюмого скарба, сейчас не припомню. Композиции получаются - красоты волшебной;

такие томительно грустные; такую жалость чувствуешь к соотечественникам, современникам, особенно - к родителям; ну, и себя немного жаль.