Столетний юбилей "мира искусств".

Для всех, чья молодость прошла во времена социализма, то есть, условно говоря, для тех, кому за тридцать, "мир искусства" не просто название журнала или художественного объединения, но довольно четкая мифологема русской культуры. Это - эстетствующий ретроспективизм русских европейцев, создавших искусство столь же тонкое, сколь и хрупкое, быстро стертое войной, революцией и социализмом.

С ним в сознании ассоциируется, может быть, и неверно, короткое время свободы художественной совести, подчиненной лишь чувству и вкусу, а не долгу перед той или иной высшей идеей. Подобная свобода могла возникнуть лишь во времена благополучия, и "мир искусства" навек привязан к предметному миру старой россии: старинным книгам, фарфоровым пастушкам, ампирным креслам, круглым столикам из карельской березы, кружевным веерам и вороху мелочей прелестных и воздушных, ушедших в прошлое уже во времена военного коммунизма.

Для поколений отечественной интеллигенции, сформировавшихся при советском режиме, "мир искусства" физически связан с ювенильными переживаниями, с ощущением свежести и нежности, с незрелой чистотой мыслей и вкусов, с радостью первых открытий в чувствах и ощущениях, с первыми бравадами пресыщенности и всезнания, что пленительны и простительны лишь в двадцать, когда "грязь еще до кожи не дошла". Что-то в "мире искусства" есть при этом полузабытое, что-то от комнаты в большом старом особняке, поделенном на коммунальные квартиры, комнаты, заставленной неповоротливыми гигантами из красного дерева, журналами с "ъ", вазами, где уже давно не было цветов, пожелтевшими фотографиями плохо различимых людей, старомодными рамами - то есть то, что связано со старостью очень достойной и разумной, но ушедшей в прошлое и лишь прошлым живущей.

Оба эти чувства - ощущение юной свежести и старческой опрятности - друг другу не противоречат и соседствуют совершенно естественно. В то время, когда официальные историки русского искусства от передвижников прямо переходили к социалистическому реализму, когда в официальной иерархии русского искусства xix - начала xx века не существовало ничего, кроме репина и васнецова, пытливый юный ум, сталкиваясь в первый раз с бенуа и сомовым, попадал под полное очарование этого полузапретного искусства. Изогнутые арлекины, пудреные парички, согбенный король-солнце, таинственная позолота, тени на стеклах китайского павильона, небрежный шик лукьянова и загадочная болезненность дамы в голубом - все это смешивалось в терпкий коктейль чего-то невыразимо прекрасного и недозволенного, в юношескую грезу о настоящей жизни.

В то время еще были живы многие, кто помнил и знал время "мира искусства". Как странный раритет воспринималось само их существование, так что казалось, что встреча с ними подобна встрече, описанной в одной из новелл анри де ренье, когда, увидев в руке своего случайного спутника по прогулке в парке старинный золотой луидор, он с изумлением узнает вычеканенный профиль короля-солнца в чертах своего нового знакомого. Анри де ренье знали тоже только из изданий начала века, и его книги можно было найти во все тех же старинных библиотеках людей, когда-то знавших время "мира искусства".

В советской действительности любовь к "миру искусства" стала тем звеном, что связало прошлое и будущее, - в молодости практически все переболели им, как свинкой или корью. В дальнейшем становилось ясно, что вкусы "мира искусства" несколько ограниченны, что дальше любви к мане и дега им уйти не удалось, что гоген для них был последним криком современности, что они оказались маргиналами, стоящими на периферии стремительного развития xx века, что их ретроспективизм с самого начала был старомоден и что любовь к ним - дело чисто русское, одним русским понятное и потому их европеизм забавен и претенциозен. Культурная полифоничность немножко похожа на эклектичную всеядность, постоянные поиски красоты отдают дилетантской вкусовщиной, привязанность к рококо и неоклассике - узостью кругозора. Перед вновь засиявшими звездами русского авангарда "мир искусства" со своим многообещающим названием стал выглядеть как убогий курьез, стоящий в стороне от развития русского искусства: икона - репин - малевич - лактионов - кабаков. Используя словечко, очень полюбившееся сегодняшним критикам, мирискусники - безнадежно "неактуальны".

Весьма показательна судьба "мира искусства" во время перестройки. Первая и последняя крупная выставка сомова после 17-го года состоялась в 1969 году. В 70 - 80-е годы появились монографии почти про всех членов этого объединения, но как раз в 90-е ничего нового практически не вышло. По музеям страны пронеслись выставки авангарда, но о "мире искусства" вспоминали мало, как бы оставив привязанность к нему в эпохе застоя вместе с прошедшей юностью. Молодое поколение "мир искусства" знает не очень хорошо и любовью к нему не страдает, проходя мимо него с безразличием, что видно даже из работ неоакадемистов, вроде бы по своим установкам наиболее близких к ретроспективизму "мира искусства".

Критику в адрес "мира искусства" нельзя назвать несправедливой. С самого своего возникновения это объединение было ориентировано на успех. Журнал, вышедший в 1898 году, был из-за этого несколько аморфным. Сам его неудобный формат и декоративное оформление вторили вкусам русского историзма: предметы искусства должны быть дорогими, большими и крайне неудобными по форме и содержанию, как продукция фаберже, изделия абрамцева или картины васнецова. То же самое характеризовало и художественную политику: неудачная попытка союза с репиным, заигрывание с суриковым и желание объединиться со всем и каждым превращало их выставки в нечто вроде салона.

Несмотря на все предосторожности, на "мир искусства" обрушился стасов, а вместе с ним вся русская пресса, чьи вкусы тогда отставали даже от вкусов европейского салона. Пожилые бородатые дядьки, воспитанные на преклонении перед подлинной народностью, негодовали по поводу мальчишек-декадентов. Это, наверное, была самая лучшая пора "мира искусства", потому что они, и правда, все тогда были удивительно, невероятно молоды. Милые, воспитанные интеллигентные мальчики смогли поднять такой шум-гам, что сами удивлялись своей известности. "Мир искусства", сам того не ожидая, расчистил путь авангардному гомону 10-х годов, когда москва и петербург сотрясались от радикальных футуристических выходок, и в то же время предопределил свое быстрое старение. Уже вскоре бенуа пришлось сетовать, что на него и его приверженцев никто из молодежи не обращает внимания, что их огульно записали в мастодонты только на том основании, что им уже исполнилось 35 лет и что мир ужасающе несправедлив. Действительно, бенуа для футуристов в свои 35 лет уже превратился в стасова. Это свидетельствовало о том, что "мир искусства" выиграл ставку на успех, но под натиском авангарда оказался из-за своей осторожности в прошлом веке, и сегодня, в год столетия "мира искусства", не покидает ощущение, что эти сто лет ему исполнились уже давно.

Но сколь неактуальны бы ни были сомов, бенуа, добужинский, бакст и другие художники этого петербургского объединения, рассматривать их работы, предназначенные именно для рассматривания, упоительно. Томительную нежность вызывают и "парад павловского времени" бенуа, "провинция 30-х годов" добужинского, виды петербурга, купающиеся маркизы и блеклые виньетки, и никуда от этой нежности не деться и деваться не нужно, как бы ни были верны рассуждения о маргинальности "мира искусства".