"Записки" вечного аутсайдера владимира аллоя. Виктор топоров.

Мемуары владимира аллоя "записки аутсайдера" напечатаны в трех томах "минувшего" (21-23). Этот альманах, а также другой - "лица", журнал "постскриптум", серия поэтических книг и еще кое-что с бору по сосенке - плоды деятельности издательства "феникс", возглавляемого аллоем, тогда как исторический альманах "минувшее" он редактирует. Не уверен, что записки аллоя могли бы появиться где-нибудь, кроме как в "самиздате", хотя причины возможного отказа - как подлинные, так и надуманные - всякий раз отличались бы особой интеллигентской изысканностью.

Ленинградец, а затем эмигрант и французский подданный (так и не восстановивший российское гражданство) владимир аллой создал издательство "феникс" во франции, в годы перестройки перевел его в москву, не задержался (или не удержался) в столице и обосновался в питере. Собирается, правда, к новому тысячелетию вернуться во францию. Деятельность издательства была три года назад отмечена премией "северная пальмира". Работают в издательстве всего несколько человек, работают с одержимостью, зарплаты, по-видимому, малы, гонорары и вовсе смехотворны (ставка в журнале "постскриптум" - сто рублей за авторский лист без какого бы то ни было "черного нала"), вследствие чего у сотрудников возникает невербализованное ощущение добровольного пожертвования на нужды общего дела. Природа общего дела также является - по крайней мере в последние годы - невербализованной, а в чем-то и загадочной.

Из личных разговоров с аллоем я знаю, что ему не чужд скепсис по отношению к мемуаристике и прочим архивным и околоархивным публикациям: два документа "пишем", третий - "в уме". Лгут не только живые свидетели и мертвые бумаги, но, бывает, и археологические памятники. Борхесовско-элиотовское ощущение меняющейся каждое мгновенье, с каждым новым открытием и поворотом общей судьбы и индивидуальных судеб - и меняющей совокупный смысл и внутреннюю соразмерность культуры - кажется куда более достоверным, чем циклопические (ослепленного полифема!) усилия всемирной роты "архивных юношей" разного возраста. Однако в случае с аллоем публикаторского пыла это не отменяет, а вот теперь его потянуло и на воспоминания. Собственные. И в какой-то мере скандальные.

Особенность нашего времени - в одновременном и как бы на равных правах пребывании на авансцене (если это слово здесь уместно) сразу нескольких поколений, с возрастом как бы и не меняющихся. О любви пишут (и, бывает, женятся) шестидесятилетние, свое дело открывают семнадцатилетние, на пост премьер-министра претендуют тридцатипятилетние, гроссмейстеры играют до восьмидесяти или уходят на тренерскую работу в двадцать, - а главное, создается впечатление, будто любой из "участников процесса" может в любой момент сменить (или променять) амплуа на прямо противоположное, независимо от возраста, не говоря уж о прочих сопутствующих обстоятельствах. Одни "застоялись" и только сейчас проснулись, другие упираются, не желая удаляться на покой, третьи не наработали на пенсию - фактически или морально. Так или иначе суетятся все. И все претендуют не только на кусок в настоящем (и долю в будущем), но и на лепту в прошлом. Отсюда и поток разнохарактерных и разнооправданных воспоминаний - от девяностолетних льва разгона и эммы герштейн до павла басинского и вячеслава курицына.

Пятидесятилетние (с лишним), к которым принадлежит аллой, не отстают от остальных. Потребность поведать и потребность оправдаться или утвердиться в положительной самооценке (ведь всякие мемуары - это автоапология) присущи им, пожалуй, даже с особенной остротой: ведь число пройденных дорог и сделанных ошибок находится в невероятно раздражающем - и потому провоцирующем на объяснение с миром - равновесии. Вот и аллой волей-неволей застыл в позе задумавшейся, как ей удается так лихо идти, сороконожки. Хотя пафос его воспоминаний иной: это пафос колобка, которому удалось укатиться и от бабушки, и от дедушки. То обстоятельство, что дедушкой в мемуарах аллоя предстает солженицын (да не просто солженицын, а всесильный координатор западных, прежде всего американских, спецслужб), придает им особенную пикантность.

Колобок ушел и от дедушки, и от бабушки - и превратился в аутсайдера. "Записки аутсайдера" - название, найденное чрезвычайно точно. Аутсайдера не след путать с маргиналом, хотя по внутренней форме эти слова тождественны. Маргинал у себя на обочине занимается своим маргинальным делом. Аутсайдер занимается главным - для всей референтной группы - делом и тем не менее оказывается на обочине.

А о каком деле тут, собственно говоря, речь? если о книгоиздании, то здесь заслуги и успехи аллоя несомненны. Откуда же неизбывное, но вполне правомерное ощущение аутсайдерства? уж не от того ли, что автора воспоминаний люди, сопоставимые с ним по книгоиздательской роли, не держат за равного? издательство уважают (и награждают), книги, как принято выражаться на околонаучном сленге, учитывают, а самому издателю, беззвучно шевеля губами, указывают: твой номер - шестнадцатый.

- Шестнадцатый, - возмущается аллой, - фигушки! считайте уж лучше, что меня здесь и "не стояло".

- А вот это - за милую душу, - соглашаются оппоненты.

- Так и будем считать, что тебя здесь не стояло. Или, цитируя сами воспоминания: "третейского суда не будет. Не надейтесь!"

его выгоняют из одного (эмигрантского) издательства, чтобы избавиться от него, упраздняют другое (знакомый сюжет, правда? так ведь можно упразднить и целое государство), он учреждает третье - уже собственное, но на "шестнадцатый номер" не соглашается, а другой для него не припасен.

Тому есть два объяснения - и оба предложены в сбивчивых по композиции, нечестных в рациональном плане (насколько может быть честен обиженный) воспоминаниях. Во-первых, постоянная борьба за первенство (откипевшая в эмиграции - причем в обоих лагерях эмиграции, - чтобы с новым пылом возобновиться на исторической родине) равенства как такового не предусматривает: речь может идти лишь о ситуативном равенстве двух любых персонажей, которым (обоим!) страсть как хочется поскорее распасться на классическую оппозицию "я начальник - ты дурак". Жесткая иерархичность присуща, оказывается, не только советскому обществу, но и его эмигрантскому (парижскому, то есть по преимуществу интеллигентскому) срезу. Вот только в отсутствие парализующе-организующей роли и руки кпсс это приобретает гротескную эксгибиционистскую форму, а в качестве "руки" усиленно предлагает себя мохнатая лапа американских спецслужб, которую, правда, предлагается и полагается еще и лизать. "Американцы прекратили финансирование" или "американцы могут прекратить финансирование" - этот стон (взять хоть радиостанцию "свобода") не затихает и сегодня. А раз так, то желания заказчика надо не только выполнять, но и угадывать, а лучше предугадывать, компенсируя собственное перманентное унижение первенством (или борьбой за первенство) в своей среде, "начальствуя" над "дураками". Отдельно оговорю - как оговаривает это и аллой, - что речь идет главным образом о славных, образованных (случается, и талантливых), отзывчивых людях, которых испортил разве что "квартирный вопрос", перенесенный на какую-нибудь "рю" и своеобразно (хотя и узнаваемо) преломившийся там.

Если первое объяснение, предлагаемое аллоем, коренится в "советском, слишком советском" прошлом, то о втором это можно сказать лишь с огромными оговорками. Потому что внешне все носит сугубо демократический характер и речь идет о противостоянии двух лагерей эмиграции - солженицынского и, условно говоря, сахаровского. Хотя борьба идей стремительно перерождается в борьбу людей, а последняя ведется по правилу "если враг не сдается".. Но дело - пусть и на подвеске у спецслужб - происходит все же в демократическом обществе, и поэтому казнь сводится только к гражданской, а главным орудием убийства идейного оппонента (и - следовательно - личного врага) становится разветвленная закулисная интрига. И в обоих лагерях в равной мере ненавидят и с одинаковым рвением уничтожают "аполитичных". Нейтралов, одним из которых хочется быть аллою. Ему еще повезло (а вернее, конечно, он сильно помог себе сам) - его не уничтожили, хотя и намеревались, а "опустили" в аутсайдеры.

В изложении аллоя патриоты кажутся безжалостнее и брутальнее, а демократы - трусливее и коварнее. Впрочем, в обоих лагерях более чем милостивы к перебежчикам. До правозащитного (и любого другого общественного) движения в ссср нет, в сущности, никакого дела ни тем, ни другим. Я несколько утрирую тезис мемуариста и сам по себе показавшийся мне утрированным, но ведь из песни слова не выкинешь.

Главный постулат обеих сторон, теснящих аполитичного - применительно к междоусобной борьбе - аллоя, формулируется так: не контролируемое нами издательство существовать не должно. А если взять его под контроль не удается, то издательство нужно закрыть. То есть прикрыть. То есть помочь ему умереть. При этом судьба подготовленных к печати рукописей (в том числе и в основном присланных из ссср, то есть подготовленных и предложенных к изданию с немалым риском для авторов) представляется и патриотам, и демократам иррелевантной. Так, в частности, обстоит дело со сборниками "память" - первым и самым дорогим детищем аллоя. Аллоя как издателя и нескольких питерских молодых людей (один из которых - арсений рогинский уже - "мотает срок" как раз за "память") как составителей и публикаторов.

Разумеется, дело происходит в благополучной стране и в благополучное время (эмигрантам первой волны во франции двадцатых-тридцатых грозила, бывало, нищета, если не голодная смерть). Французский подданный аллой, борясь с разочарованием и отчаянием, то ездит в испанию, то летает в америку; вылетев из "русской мысли", "легшей" под солженицына, он зарабатывает как фриланс ничуть не меньше прежнего; а ранее, вылетев от солженицына из "имки", находит пристанище в "русской мысли". Его терзания носят моральный и метафизический характер, а поэтому сплошь и рядом сводятся даже не к возмущению, а к недоумению: неужели они способны и на такое?.

Способны. И на такое. И не на такое тоже. Свидетельствую как ровесник и человек того же круга (да и в чем-то схожей судьбы, возможно), однако обретший аналогичный опыт в совершенно иных жизненных обстоятельствах. Каждый раз, сталкиваясь с так называемыми порядочными людьми из числа творческой интеллигенции питера, ненависть которых - и небезосновательную - я ухитрился навлечь на себя еще в ранней молодости, я до какого-то момента практически ни разу не мог предугадать их ближайших действий, заранее исключая те, что затем совершались фактически, только потому, что "эти люди на такое не способны". И только поняв, что нет такой низости, на которую не пойдет задетый за живое (или за кровное) литератор или ученый гуманитарного профиля, более того, уверившись в том, что именно с предельной низости он начнет, за нее, как за последнюю соломинку, и ухватится, стал я угадывать предстоящее практически безошибочно - и, в частности, именно поэтому без каких бы то ни было иллюзий встретил перестройку, людьми как раз такого чекана пусть только поначалу, но зато сразу же оседланную. Люди с внутренней червоточиной просто не могли не навести порчу на все, к чему они прикасались.

А что это за люди? здесь мы с владимиром аллоем расходимся. Сужу, правда, не по его воспоминаниям, в которых этот вопрос выведен за скобки, а на основании личных бесед. Для меня, как это ни банально, проблема сводится к феномену советского интеллигента-шестидесятника (что дома, что в эмиграции); мне кажется, что это особая и единственная в своем роде порода и поросль приспособленцев, тогда как интеллигенты сталинских времен - и убежденные коммунисты, и тайные оппозиционеры - были чище и лучше, хотя бы из-за непредсказуемости дамоклова меча, постоянно находясь под которым обустраиваться "по жизни" любой ценой было бы просто нелепо. Аллой - тоже вполне банально - винит русскую интеллигенцию как таковую и сочувственно цитирует слова бердяева (после случайной встречи с зинаидой гиппиус) о том, что к концу жизни практически не осталось людей, с которыми он раскланивается.

Так или иначе, не вписался владимир аллой и в сегодняшний литературно-художественный и книгоиздательский истеблишмент петербурга. (Истеблишмент, правда, причудливейший: самым крупным издательством руководит бывший комсомольский работник, а охранником на входе служит один из лучших писателей города и известный деятель экологического движения петр кожевников.) И здесь, в городе на неве, каждый сторожит, что имеет, а что сторожит, то и имеет, будь это должность, музей, театр или журнал. Конкурсов моральной красоты не проводится - все негласно договорились считать друг друга писаными красавцами. Аллой, с прежним пылом занимающийся потерявшей политический смысл издательской деятельностью и затеявший непопулярный "толстый" журнал, и здесь аутсайдер.

Интересны ли его "записки"? чего мы не знаем про эткинда и синявского, максимова и отца шмемана, да хоть про ту же горбаневскую? не недоели ли нам вусмерть аксеновы-гладилины с ударившимися в живопись войновичами? не благодарны ли мы солженицыну за тo, что у него хватает такта не напоминать о себе слишком часто? кто читает "русскую мысль", кроме ее здешних сотрудников. Какое нам дело до западных чудаков-начетчиков на букву "м", будь это ричард пайпс или жорж нива? или до какого-нибудь ивана васильевича морозова, умершего сразу после того, как его сняли с директорства в имке (а сняли его, похоже, лишь для того, чтобы освободить место аллою, от которого ждали большей "податливости", - был в биографии мемуариста, к прискорбию, и такой факт)? или мы не успели сообразить, что всю эмиграцию употребило (и она радостно подмахнула) цру в крестовом походе против "империи зла"?