В россии любовь к искусству сродни религиозному экстазу. Всякий музей вызывает восхищение, всякая картина, если она повешена на стену музея, -- почти икона. Но в этом абстрактном мистическом поклонении нет жара истинной пытливой любви. Известна истина: нет любви без желания понять. В музеях священнодействуют жрецы, культивирующие идею о недосягаемости искусства для простого смертного. Они водят по залам слепую толпу, которая, затаив дыхание, слушает всякий вздор о пустяках -- о бликах и рефлексах и о свежести палитры. А разве не для того существует искусство, чтобы пробуждать в человеке гордость, радость и смелость и вдохновлять на большие дела?

почему же в музеях так принижен человек? взрослые здесь шикают на детей, и сами ходят по прекрасным залам музейных дворцов на цыпочках и разговаривают шепотом, словно лакеи. Многомиллионная публика, посещающая музеи, не интересуется историей, тем, кто создавал музеи, чьи тяжкие труды стоят за этим. Знают только имя третьякова -- и то лишь потому, что музей сохранил имя своего основателя. Этот большой пробел в историческом образовании возник по идеологическим причинам. История московских государственных музеев не преподавалась в университетах, так как создавали их частные лица, -- профессора, купцы и промышленники дореволюционной россии. Стремление к созданию музеев появилось в конце хiх века, когда москва почувствовала себя центром торговли и промышленности с могучим потенциалом к дальнейшему развитию. Именно в годы, предшествовавшие революции, как следствие экономического подъема, начался невиданный во всю историю москвы коллекционерский бум.

Особенно быстро скапливаются знаменитые собрания в купеческих домах: у третьяковых, у щукиных, у морозовых и бахрушиных... Только открылась третьяковская галерея -- как началось строительство на частные средства музея западного искусства на волхонке. Сегодня этот музей -- самый популярный в москве после третьяковской галереи, и мы расскажем, основываясь на архивных материалах, о неповторимой истории его строительства и о его забытых основателях. Мечта профессора цветаева музей западного искусства на волхонке задумывался 100 лет назад как учебный кабинет античных древностей при московском университете. Профессор иван владимирович цветаев возглавлял в то время кафедру истории искусства. Говорят, что о жизни каждого ученого рассказывают написанные им труды. Это верно, но широкая публика не интересуется древнеиталийской эпиграфикой (надписями на камнях), а именно в этой области цветаев составил себе имя среди мировых ученых. В россии за свои заслуги он никакого почета не получил. Его труды больше были известны в германии, франции и англии, чем на родине, где, как писал в.В.Розанов, "музы все еще зябнут". И профессор цветаев решил их отогреть. Преподавать историю мирового искусства, имея в запыленных тесных витринках жалкие экспонаты?! москва достаточно богата, чтобы нашлись деньги для устройства настоящего учебного музея, как в европейских университетах, где студенты созерцают копии с самых выдающихся памятников античного мира. Публично он высказал свою идею с трибуны i съезда русских художников, призывая москвичей участвовать в пожертвованиях на постройку нового музея. Это было в 1894 году -- и с этого момента в кассу университета стали поступать крупные денежные вклады от ученых, коллекционеров, торговых домов, промышленников и финансистов. Цветаев не ожидал, что так легко ему удастся всколыхнуть всю москву. Пожертвования принесли несколько сотен тысяч рублей, и этот неожиданный успех придал планам цветаева еще больший размах. Он теперь мечтает о большом красивом здании в самом центре москвы.

Третьяковка не имеет специально выстроенного здания, картины теснятся в несколько рядов, и один сюжет перебивает другой. Для нового музея непременно нужно выстроить специально оборудованный архитектурный комплекс и привлечь к строительству московских знаменитостей -- клейна или шехтеля и инженера --шухова. Многие жертвователи были людьми неизвестными и давали деньги не ради увековечения своего имени, а от щедрости души и истинной любви к своему городу. Марина цветаева описала в своих воспоминаниях, как был заложен первый камень в основание музея: "звонили колокола по скончавшемуся императору александру iii, и в это же время отходила одна московская старушка. И слушая колокола сказала: "хочу, чтобы оставшееся после меня состояние пошло на богоугодное заведение памяти нашего государя..." Вот в точности, слово в слово, постоянно, с детства слышанный мною рассказ моего отца ивана владимировича цветаева о происхождении музея изящных искусств им. Александра iii". Цветаев любил рассказывать эту историю не только в своей семье, но и в служебных отчетах и записках часто повторял, что началом музея было пожертвование 150 тысяч рублей от никому неизвестной москвички купеческого звания варвары андреевны алексеевой. Осенью 1894 года, перед самой смертью, ее душеприказчики к.А. Казначеев и м.С. Нагаткин получили устную просьбу позаботиться о музее изящных искусств московского университета и выделить такую сумму, которую они сочтут возможной по ликвидации всех ее дел. Через полгода питомец московского университета нагаткин и ученый инженер-технолог казначеев принесли в кассу университета 150 тысяч .Руб. Вместе с пожеланием покойной, чтобы будущему музею присвоено было имя императора александра iii. Цветаев выполнил эту просьбу с большой охотой, надеясь, что царское имя сделает членов дома романовых и их приближенных более щедрыми по отношению к музею. Но для начала денег было достаточно, и цветаев приступает к созданию коллекции. Он едет за границу, объезжает крупнейшие музеев, составляя списки классических памятников, делает заказы. И вскоре копии с изваяний из музея ватикана, капитолия, национальных музеев рима и неаполя, а также дрездена, мюнхена, берлина, лувра, британского музея стали поступать в москву. Многолетние путешествия цветаева по европе, изучение западных коллеций и их размещение в музейных залах пригодились для того, чтобы разработать проект будущего здания и планировку необходимых помещений для коллекции. За образец цветаев взял дрезденский альбертинум и старый музей в берлине. В ночь перед вынесением проекта на суд общественности профессор спал плохо.

Несколько раз он брал в руки перо и записывал убедительные доводы и яркие примеры, готовясь спорить и отстаивать свои идеи. Но все прошло гладко. На заседании совета представители университета, академии художеств и министерства просвещения с интересом слушали его доклад и не сделали никаких возражений. Проект принят, а значит, впереди работы еще больше. Все, кто в эти годы знал цветаева, замечали, как он быстро стареет: поседел, обмяк. Никто по его внешнему виду и представить себе не мог, огромная важная интеллектуальная работа в это время шла в его седой голове, какая кипучая энергия беспрерывно подталкивала и подталкивала его к действию! надо было найти место в центре москвы. Подумать, кто смог бы протолкнуть необходимые документы. Как привлечь к конкурсу архитекторов: все знаменитости личности имеют выгодные заказы -- никогда в москве столько не строили. Итальянцы и немцы прислали счета за изготовленные копии. Пока деньги есть, но, как только развернутся работы, их не будет. У кого теперь просить крупные суммы? петербург отказал. Витте и слышать не хочет о музее западного искусства: есть эрмитаж -- хватит. Может быть, устроить торжественную закладку музея, собрать всех богачей, пригласить государя и использовать газетную шумиху для сбора денег?.. Обуреваемый всеми этими мыслями, профессор цветаев, не мог сосредоточиться ни на каком другом предмете, стал рассеян и невнимателен. По его внешности никто не мог бы сказать: "вот он, цветаев! это он заставил всю москву переживать о том, что у нее нет античных образцов!" о профессоре говорили совсем другое. Писатель в.В.Розанов оставил такой портрет: "малоречистый, с тягучим медленным словом, к тому же не всегда внятным, сильно сутуловатый, неповоротливый, иван владимирович цветаев, казалось, олицетворял собой русскую пассивность, русскую неподвижность. Он вечно "тащился", и никогда не "шел". Этот мешок можно унести или перевезти, но он сам никуда не пойдет и не уедет. Так думалось, глядя на его одутловатое с небольшой русской бородкой лицо, на всю его фигуру "мешочком" и всю эту беспрерывную тусклость, серость и неясность. "Но, -- говорит платон в конце "пира" об особых греческих "тайниках- шкафах" в виде фавна, -- подойди к этому некрасивому и даже безобразному фавну и раскрой его: ты увидишь, что он наполнен драгоценными камнями, золотыми изящными предметами и всяким блеском и красотой". Таков был и безвидный неповоротливый профессор московского университета, который совершенно обратно своей наружности являл внутри себя неутомимую деятельность, несокрушимую энергию и настойчивость, необозримые знания самого трудного и утонченного характера". Знания, красивая идея, польза для москвы увлекли цветаева на трудную дорогу созидания. Только после двадцати лет непрерывных стараний, когда на месте грязной пересыльной тюрьмы на колымажном дворе вырос беломраморный музей, он почувствовал себя по настоящему счастливым человеком. Новая жизнь колымажного двора земельный участок, на котором возводилось здание музея, в хviii века назывался княжим двором. Затем, когда он был застроен конюшнями и сараями для царских экипажей, он получил новое имя -- колымажный двор. В начале хiх века здесь появились бараки пересыльной тюрьмы, которые, несмотря на то, что были временными, простояли долго. Их снесли только в 70-х годах в связи с сооружением на волхонке храма христа спасителя. С тех пор, до 90-х годов колымажный двор представлял собой заброшенный пустырь. Однако московский университет хлопотал более двух лет, чтобы получить его под строительство музея. В одном из писем цветаева есть строки о том, как члены московской городской думы "все жилы напрягали к тому, чтобы не дать колымажного двора под музей изящных искусств, желая в своем упрямом неразумии застроить площадь промышленным училищем, с его химическими и даже мыловаренными лабораториями и фабриками".

Только 3 июля 1898 года городская дума вынесла решение отдать пустырь безвозмездно в вечное пользование московскому университету. Как только земля была получена, началась подготовка к торжественной церемонии закладки, которая состоялась 17 августа 1989 г. По москве прошел слух, что из петербурга приедет сам государь и о билетах надо побеспокоиться заранее. Цветаеву накануне торжества звонили с 7 утра и до полуночи. Каких только не присылали просьб! московские музеи, архивы, гимназии, канцелярия генерал- губернатора, контора великого князя, цензурный комитет, редакции газет, профессора университета, их жены и знакомые -- все просили билеты. Срочно покупали цветы, чтобы устроить въезд на колымажный двор, на высоких мачтах укрепляли разноцветные флаги. На трибунах устроили сотни мест для гостей и до последнего момента добавляли все новые ряды. Московские дамы специально к этому дню шили себе новые платья, покупали модные шляпы и накануне засыпали с молитвой: "дай бог, чтобы завтра была хорошая погода". И день был не просто хорошим, а сияющим, пронзительно ярким. И публика была очень нарядная и взволнованная от каких-то особых ожиданий. Имперскую торжественность событию придавало присутствие николая ii с двумя императрицами -- супругой и матерью. Был отслужен молебен, после чего, согласно старому обычаю, государь положил монету под камень. И музей был заложен. А профессор цветаев в это время искал новых жертвователей. Как он и предполагал, из-за ажиотажа, которым сопровождалась подготовка к празднику, богачи из москвы, петербурга и нижнего новгорода легко расставались со своими деньгами и собрано было 650 тыс. Руб. То, что музей строился не на государственные средства, давало свои преимущества: можно было привлечь к работе на конкурсной основе лучшего архитектора -- р.И.Клейна.

Начиная с 90-х годов он вел строительство по всей москве: на варварке, воздвиженке, арбате, страстном бульваре, мясницкой, на девичьем поле. Крупные общественные и частные заказы сыпались на его голову беспрерывно. Всякое предложение принимал он с радостью -- будь это больница, мост, ипподром, усыпальница или особняк какого- нибудь московского креза. Работая над строительством музея, он одновременно вел другие проекты -- универсальный магазин мюра и мерилиза (сегодня это цум), пивоваренный завод и т.Д. Цветаев злился и ревниво наблюдал за размахом деятельности клейна. Профессор боялся, что музей окажется у него в тени и не получится таким, каким в мечтах представлялся ему самому. И не раз шел он в мастерскую клейна, чтобы поругаться, укорить архитектора, но кончалось все очень мирно. Увидев его смеющиеся глаза, услышав его взволнованный и своеобразный, по-женски капризный голос, профессор успокаивался и оставался в мастерской до поздней ночи, рассуждая о музее. В один из таких вечеров клейн признался цветаеву, что музей для него -- главное дело жизни. Такие редкие заказы не всякому архитектору выпадают. А все остальные постройки нужны ему для того, чтобы извлечь пользу для музея. Сейчас понадобился ему опыт с касатонным потолком ионического стиля, чтобы устроить его в колоннаде музея, и он решил проверить такую конструкцию в доме берга на арбате. Не жалко этого глупого толстяка, все равно он ничего не понимает и никогда не поймет. Если умные люди недоумевали по поводу его странных фантазий в доме берга и интересовались, зачем в интерьере стиля людовика хv понадобился потолок, как в афинском акрополе, клейн отшучивался.

Главный меценат в архиве государственного музея изобразительных искусств им. А.С.Пушкина ( в прошлом музей изящных искусств им александра iii) хранится 700 писем цветаева к юрию степановичу нечаеву- мальцеву, одному из крупнейших промышленников россии. Цветаев считал, что сам господь бог послал ему в помощь этого человека, так как без его средств, без влиятельной поддержки в придворных , промышленных и художественных кругах дело не смогло бы приобрести такой столичный размах. Цветаев не сразу решился обратиться за помощью к этому известному миллионеру. Члены правления университета отговаривали его: " почему его должен волновать наш музей? только потому, что он окончил московский университет? да и как к нему добраться? слишком высоко летает. Богач какой!" но цветаева сбить с толку было трудно, если он что-то задумал.

Знакомство состоялось. Идея так увлекла нечаева-мальцева, что он сразу выделил 300 тысяч рублей. "Один такой покровитель музея, -- записал цветаев в дневнике, -- стоит мне целого десятка московских купцов и бар, сношения с которыми подчас так тяжелы, утомительны и бесплодны". Нечаев-мальцев не ограничился только пожертвованиями, а входил во все подробности строительства музея и накопления коллекции. Он переписывался с директорами зарубежных музеев, привозил из италии, франции и египта экспонаты, оплачивая на месте все счета. Чтобы строительство музея не остановилось из-за нехватки материалов, он едет во главе экспедиции на урал, договаривается о поставке ценных пород цветного мрамора за границей. И вот в москву, как некогда в рим, везут разные породы мрамора со всего мира. Однажды на колымажный двор зашел академик н.П.Кондаков, подошел к возу, потрогал камень и пораженный воскликнул: "это же "мелек"- царский камень палестины! самый прочный, великолепного теплого тона, очень красиво стареющий. Из него выстроен иерусалим. Ну и рубашечка будет у музея!" на строительство понадобились сотни тысяч пудов первоклассного камня. Нечаев-мальцев взял на себя расходы на самые дорогостоящие мраморные работы -- отделку фасада, парадной лестницы, оформление белого и египетского залов. Стоило это более 2 миллионов руб. "Не знаю почему, -- вспоминала марина цветаева, -- во всяком случае под неустанным и страстным воздействием моего отца нечаев-мальцев стал главным жертвователем музея, таким же его физическим создателем, как отец духовным. Даже шутка по москве ходила: "цветаев-мальцев". Уместно здесь будет вспомнить историю о происхождении двойной фамилии нечаев-мальцев, которая прольет свет на источник богатства главного мецената музея изящных искусств. В 1889 году в возрасте 46 лет скромный чиновник юрий степанович нечаев неожиданно после смерти дядюшки сергея ивановича мальцева получает многомиллионное состояние, в том числе и очень доходные стекольные заводы в гусь-хрустальном, на которых работало свыше 10 тысяч служащих. У мальцева детей не было, и он сутками пропадал на своих заводах. Единственным помощником был его племянник -- молчаливый и такой же трудолюбивый юра нечаев. Каково же было изумление всех родственников, когда этот тихоня юша стал единственным его наследником! в завещании мальцев написал, что заводское дело он считает дороже семейных отношений, а так как среди его ближайших родственников нет никого, кто повел бы дело дальше, он оставляет свои богатства человеку простому, но деловому. В память о дядюшке счастливый племянник добился в сенате разрешения носить двойную фамилию нечаев-мальцев. Если бы не цветаев, не нечаев- мальцев, не московская старушка алексеева, на смертном одре не утратившая теплоты сердца и ясности разума, новый музей не был бы построен.