Записки читателя.

Первый поворот ключа.

О том, что "тарас бульба" и "вий" впервые были опубликованы гоголем в сборнике под названием "миргород", естественно, я знал, как и все, со школьных времен. А тут, увидев на бумажной обложке дюжего казачину во всей живописности своего наряда, вооружения и выражения усов, а под ним слово "миргород", вдруг подумал: это что ж за загадку загадал мне гоголь, николай васильевич, а я все хожу себе и не вижу его долгой и тихой усмешки.

Нет, не зря он признавался своему другу детства, отрочества и юности а.С. Данилевскому: "мне всегда приписывали какую-нибудь скрытность. Отчасти она есть во мне".

Ох, николай васильевич, "отчасти" ли?

не весь ли вы скрытность и загадка, начиная со злосчастной поэмы вашей, с "ганца кюхельгартена", скупленного вашим слугой в магазинах петербурга и преданного вами огню, и кончая неведомыми нам страницами второго тома "мертвых душ", так же обращенными вами в пепел.

Два костра озаряют вашу биографию, где и событий-то никаких, кроме разъездов да сочинительства, нет.

Освещают эти два костра вашу загадочную судьбу, но странным светом, нисколько не добавляющим ясности...

Случайного в своих сочинениях гоголь не терпел, а потому и переписывал и совершенствовал свои, уже увидевшие свет шедевры по многу раз. Стало быть, и четыре повести, парами, в затылок друг другу выстроенные в сборнике, поставлены так не случайно.

Первую часть "миргорода", как всем известно, составляют "старосветские помещики" и... "Тарас бульба"! удивления достойная пара. А во второй части: скачки на ведьме, полеты черного гроба в ночной церкви, это "вий", и зауряднейшая история нелепой ссоры, которой даже названия не придумалось, и потому рекомендована она читателю как бы прямо объявленным содержанием: "повесть о том, как поссорился иван иванович с иваном никифоровичем".

Что за компания, создатель?

пульхерия ивановна с афанасием ивановичем, тишайшие люди, с одной стороны, и неудержимый в своих порывах тарас бульба с удалыми сыновьями, с другой.

А вторая часть? с одной стороны, "вий", где главным действующим лицом означено косолапое приземистое существо с длинными веками, опущенными до самой земли, и "повесть о том, как поссорился...", Где действующими лицами можно, скорее, признать бабу, вывесившую на просушку ружье, или бурую свинью, похитившую судебное прошение, но никак не ивана ивановича, не ивана никифоровича, фигуры совершенно неподвижные, способные разве что топтаться всю жизнь на месте.

Итак, если понять, почему повести выстроены именно в таком порядке, именно в этот ряд, значит понять, быть может, что-то весьма важное в каждой из них.

Ключ к "миргороду" - это ключ к четырем совершенно удивительным и таким не схожим между собой по всем статьям, кроме мастерства исполнения, сочинениям.

И вместо того чтобы читать взятую в дорогу книжку, начинаю решать задачу.

Естественно было предположить, что, открывая сборник "старосветскими помещиками", до этого не публиковавшимися, дальше следует "тарас бульба", тоже впервые предъявляемый публике.

Можно предположить, что, поставив эти две вещи одну за другой, автор рассчитывал на эффект контраста... Логично? в том- то и дело, что логично, до уныния логично. Будто не гениальный писатель сборник "миргород" составлял, а начинающий литературный критик. Впрочем, случалось и гоголю выступать критиком, но и в этой роли он оставался художником.

Тут же предстали в воображении впечатавшиеся в память подробности обеих повестей.

Как хороша военная нота в "старосветских помещиках"!

помните, как афанасий иванович пугал пульхерию ивановну своим намерением пойти на войну, причем сообщалось это непременно при госте. Гостя же пульхерия ивановна и утешала, демонстрируя при этом некоторую осведомленность в военном деле: "где уже ему, старому, идти на войну! его первый солдат застрелит! ей-богу, застрелит! вот так-таки прицелится и застрелит" врезались в память и боевые эпизоды из "тараса бульбы":

"не уважили козаки чернобровых панянок, белогрудых, светлоликих девиц; у самых алтарей не могли спастись они: зажигал их тарас вместе с алтарями. Не одни белоснежные руки поднимались из огнистого пламени к небесам... Но не внимали ничему жестокие козаки и, поднимая копьями с улиц младенцев их, кидали к ним же в пламя. "Это вам, вражьи ляхи, поминки по остапе!" - приговаривал только тарас. И такие поминки по остапе отправлял он в каждом селении..." Нет у меня весов, на которых взвешу, чье душегубство страшней, ляхов ли, четвертовавших и снимавших кожу с живых казаков, или казачья месть за муки товарищей. Но есть ли сцена более жестокая в отечественной литературе прошлого века?

и есть ли в этой же литературе разговор более умилительный, сердечный, исполненный участия и доверия друг к другу, чем беседы афанасия ивановича и пульхерии ивановны?

...И вдруг я понял, что никогда раньше не читал именно подряд эти две вещи, выстроенные автором одна за другой.

Что же соединяет эти два сочинения, что их сближает и делает как бы неотделимыми друг от друга?

мне показалось, что я угадал, а может быть, услышал невысказанное автором прямо: обе эти вещи - о любви!

да, что бы ни говорили строгие и мудрые судьи о "существователях", чьи интересы не перелетают за частокол, огораживающий их усадьбы, но, отважимся признаться, кто же не мечтал о гармоническом единении с другой душой, с другим существом, которое вот так же чутко, нежно, участливо и бескорыстно откликалось тебе и которому ты в свою очередь был бы так же не тягостно-желанен и необходимо дополнял бы собою мир...

Ваша душа должна быть исполнена любви, настроена слухом сердца на постижение этого многообразного и высокого чувства, чтобы, вступив в следующую повесть, в "тараса бульбу", прочитать и ее как повесть о любви.

Доказательства основательности этого подозрения не вместятся в газетную заметку, но что же роднит добрейших и безобидных старосветских помещиков и пеструю вольницу запорожцев?

проба смертью.

Вспомните, как умирала пульхерия ивановна, и в смертный час всецело погруженная в мысли о своем афанасии ивановиче, коего любила, судя по всему, даже больше жизни. А как умирали казаки?

мы помним, как умирал остап, помним и смерть бульбы, не чующего под собой костра, но с радостною душой взирающего на спасение своих товарищей. А помним ли гибель множества славных казаков, того же степана гуски или бовдюга, чья душа понеслась к вышним рассказать, "как умеют биться на русской земле и, еще лучше того, как умеют умирать в ней за святую веру".

И тех, кто верен своей земле, верен товариществу, верен воинскому долгу, возлюбит казацкий бог!..

Я вспомнил, что видел этого бога.

Он, чуть пряча улыбку, сидел в окружении счастливого хоровода апостолов в росписи центрального купола одной из самых старых киевских церквей, кирилловской, что на подоле. Именно он, румяный и круглощекий, не с терновым, а вроде бы с цветочным венцом на челе, должен был принять из рук ангелов молодую душу сраженного вражьим копьем под сердце куренного атамана кукубенко... "Садись, кукубенко, одесную меня! - скажет ему христос, - ты не изменил товариществу, бесчестного дела не сделал, не выдал в беде человека, хранил и сберегал мою церковь".

И то, что христос, обращается к атаману по-воински, по фамилии, напоминает о том, что и он - воин и пришел в этот мир с мечом.

Нет, это надо же в себе чувствовать такую силу и такое право, чтобы взять вот так и взмахом пера начертать: "садись, кукубенко, одесную меня!.." Это уже прямо строка из евангелия от николая васильевича.

И мысленно ты уже несешься в след гению и страдальцу, всю жизнь искавшему пути к высшей любви, все обнимающей, к высшей, последней правде и все примиряющей справедливости...

Второй поворот ключа как читать классику, чтобы прикоснуться к той глубине содержания, которая и составляет непреходящую ценность нашей великой литературы?

в этой связи мне памятен ответ великого пианиста хх века, святослава рихтера, на вопрос в телевизионном интервью.

"Сегодня очевидно, - сказали святославу теофиловичу, - что вами создана уникальная исполнительская школа. Что вы считаете отличительной чертой этой школы? как вам удалось достичь такой глубины и оригинальности в вашем искусстве?" можно было ожидать пространного, оснащенного сложной музыкальной терминологией ответа.

Ответ же был краток и прост, потому что отвечал гений.

"Я просто внимательно смотрю в ноты", - сказал великий маэстро и не добавил больше ни слова.

Внимательно смотрю в ноты!..

Понятно, что каждый из нас "внимает" и нотам, и написанному тексту в меру своих возможностей, но я убежден, что путь, указанный "школой рихтера", безошибочен, плодотворен и доступен не только избранным.

...НУ что ж, попробуем без оглядок на необъятное количество комментариев к сочинениям гоголя внимательно взглянуть и на вторую часть сборника "миргород".

Внимание же наше объясняется желанием продолжить поиски ответа, поиски нити, так причудливо соединившей в первой части и во второй разительно непохожие между собой повести.

"...ТАк соединили, не так соединили, какая разница?.." Полагаю, что для невнимательного читателя - никакой. Но в этом случае, быть может, от читателя ускользает заветная, существенная мысль автора, а следить за мыслью великого человека и сам пушкин считал интереснейшим занятием!

что считать в литературе интересным, что считать занимательным?

какими вопросами заманивают читателя сочинители занимательной литературы? "кто убил?", "кто украл?", "кто предал?", "где спрятал?" и т.Д.

Чем безоглядней мы будем участвовать в процессе "переоценки ценностей", тем скорее и наши мозги также замылятся и приобретут простодушную округлость.

Не для таких мозгов вопросы, заботящие автора даже в этой искрящейся и веселой истории, как "сорочинская ярмарка".

Чем она заканчивается? свадьбой? "ударили смычки... Все неслось. Все танцевало..." Конец? нет, гоголь не был бы гоголем с первого же шага, если бы не увидел за пылью и звоном свадьбы "старушек, на ветхих лицах которых веяло равнодушием могилы...".

КАк "безжизненные автоматы", они "тихо покачивали охмелевшими головами, подплясывая за веселящимся народом, не обращая даже глаз на молодую чету".

"Не так ли резвые други бурной и вольной юности, поодиночке, один за другим, теряются по свету и оставляют, наконец, одного старинного брата их? скучно оставленному! и тяжело и грустно становится сердцу, и нечем помочь ему".

Вот так конец водевиля! вот так веселая комедия!

почему же все заканчивается не сладким поцелуем соединившихся влюбленных, а грустным и глубоким вопросом, обращенным автором к самому себе, а может быть, и к нам?

ревнитель строгих правил в литературе, в.В. Набоков, и к классикам относившийся без снисхождения, ужасался, представляя себе гоголя, "строчащего на малороссийском том за томом "диканьки" и "миргороды" о призраках, которые бродят по берегу днепра, водевильных евреях и лихих казаках".

Напрасно самолюбивый мэтр спешит махом перечеркнуть едва ли не половину написанного гоголем.

Нет, не было до гоголя "фольклорных повестей и романтических историй", заканчивавшихся так, как заканчивается "сорочинская ярмарка", и начинающихся так, как "майская ночь", где радость и уныние об руку являются на сцену.

Читая его "диканьки" и "миргороды", необыкновенно интересно следить, как последовательно, именно с первого шага идет гений к вопросам, на которые будет искать ответ всю жизнь: "русь! чего же ты хочешь от меня? какая непостижимая связь таится между нами?" в мучительных и долгих поисках ответов, от которых зависела не только его судьба, гоголь открывал сокровенные связи, что сплетали жизнь в нашем, именно в нашем, отечестве в узор пленительный и таинственный, однако способный, чуть измени зрение, обернуться картиной отталкивающей... Не так ли несравненной красоты панночка вдруг обращается в кровожадную ведьму в "вие".

С чего начинается "вий"?

гремят колокола над киевом, звенят у ворот братского монастыря. Соединяя небо и землю и призывая заодно бурсаков в классы...

Как заканчивается "вий"?

звонарь, онемевший от выпитого на поминках по сгинувшему от нечистой силы хоме бруту, бежит спать "в самое отдаленное место в бурьяне, причем не позабыв, по прежней привычке своей, ухватить старую подошву от сапога, валявшуюся на лавке".

Повесть о летающих в полночной церкви черных гробах, о ночных прогулках на спине ведьмы над земными безднами начинается в стихии самой что ни на есть реалистической, бытовой, преподнесенной чуть иронически, и заканчивается возвращением в эту же стихию, где последнюю точку назначено исполнить аж старой подошве.

"Славный был человек хома!" - только что возглашал на поминках знакомый нам звонарь.

"Славная бекеша у ивана ивановича!" - возглашает автор в первой же строке, приглашая нас к знакомству с героем новой повести, поставленной в сборнике в затылок "вию".

Совпадение?

а то, что обе вещи заканчиваются в церкви, тоже совпадение?

в "вие" нечисть, с подсказки чудовища с веками, опущенными до земли, набросившись на несчастного хому брута, читающего в церкви у гроба панночки заупокойную, не расслышала утреннего крика петуха, не успела выскочить вон... "Так навеки и осталась церковь с завязнувшими в дверях и окнах чудовищами, обросла лесом... И никто не найдет теперь к ней дорогу".

А вот конец "повести о том, как поссорился иван иванович с иваном никифоровичем".

Финал. Автор едет под унылым проливным дождем через миргород.

"День был тогда праздничный; я приказал рогоженную кибитку свою остановить перед церковью и вошел тихо... Церковь была пуста... Я отошел в притвор и оборотился к одному почтенному старику с поседевшими волосами: "позвольте узнать, жив ли иван никифорович?.." В это время лампада вспыхнула живее пред иконою, и свет прямо ударился в лицо моего соседа... Это был сам иван никифорович!" здесь же, чуть подалее, оказался и другой герой повести, иван иванович, вот они, оба бывших приятеля, замершие навеки в нечистой, мелкой, позорящей человеческое звание тяжбе.

Надеюсь, даже изначально настроенный на несогласие читатель принужден будет согласиться, что не может быть случайностью и такая рифма, как замершая в церкви нечисть в одной повести и в церкви же обнаруженные автором замершие два урода.

Именно, читая вслед за "вием" повесть о ссоре, более гнусной, чем смешной, о тяжбе двух почтенных жителей миргорода, обращаешь внимание на то, как часто в этой, по всем статьям обыденнейшей, не претендующей на подглядывание за иными мирами, истории поминаются "черт" и "сатана".

Можно привести примеры, но читатель и сам при желании найдет их в изобилии.

Можно ли хотя бы на основании предъявленных наблюдений сказать о том, что обе повести стоят рядом не случайно.

И та и другая вещь, как мне кажется, - о нечисти.

Если "вий" сообщает о присутствии в мире чего-то таинственного, необъяснимого и враждебного людям, то вторая повесть обращает нас к нечисти, поселившейся в нас самих.

Против нечистой силы, обитающей и действующей вовне, есть надежные средства, даже против ведьмы, и автор с готовностью их рекомендует: "нужно только, перекрестившись, плюнуть на самый хвост ей, то и ничего не будет... Ведь у нас в киеве все бабы, которые сидят на базаре, - все ведьмы".

А если без шуток.

Есть ли средство против нечисти, разъедающей наши души, сводящей наши страсти и желания к обладанию ношеной бекешей, неисправным ружьем... Или грудой золота, есть ли средства от этой порчи?

нет, тут не помогут ни заклятья, ни плевки.

Остается лишь тяжко вздохнуть, запахнуться мало спасающей от бесконечного дождя рогожей и горестно вымолвить:

"скучно на этом свете, господа!" прощай, миргород!

мы, кажется, поняли, почему автор выбрал именно тебя ареной для представления картин забавных, загадочных и героических.

Миргород - не географическая точка, не населенный пункт, а мир, мир... Мир, где любовь друг к другу наполняет смыслом жизнь, казалось бы, самых никчемных существователей, где любовь к отечеству пестрое собрание людей превращает в народ и каждому человеку придает неодолимую силу.

Это мир, где нечистая сила способна овладеть и жизнью, и душой, если поддаться ей, если не распознать ее, способную явиться то в обличье красавицы, чьи уста - "рубины, готовые усмехнуться", то в обличье гусака, шипящего и самодовольного, навеки в нас поселившегося...

Прощай, миргород!..