А в то жаркое лето, когда я работал над портретом президента республики италия, в моей памяти на всю жизнь осталась встреча с работником радио "ватикан" евгением вагиным. Я о нем много слышал от олега антоновича крассовского и знал, что он привлек его к работе в своем журнале "вече". Он нашел меня в риме, и мы договорились о нашей встрече в моем номере гостиницы "академия" - подальше от любопытных взглядов. Когда я его увидел, высокого, с чуть седеющей бородой, худощавого, со светлыми, словно сияющими глазами (одеждой своей он ничем не отличался от советского человека: помятые брюки, клетчатая рубашка с короткими рукавами) - я чуть не вскрикнул: "ведь я его где-то видел". Дело в том, что я с раннего детства помню лица людей, с которыми мне приходилось общаться или которые поразили меня своей запоминающейся внешностью.

Так, несмотря на длительность прошедших лет, я часто узнаю сильно постаревших и изменившихся довоенных одноклассников, бывших учеников средней художественной школы при академии. Это не моя заслуга, а заслуга памяти восприятия художника, заложенная во мне свыше, как и у многих других.

Женю вагина и его жену я видел несколько лет назад у своего дома в калашном переулке, стоящего в очереди в голландское посольство, которое тогда выдавало отъезжающим из ссср израильские визы. Этим пользовались многие желающие уехать диссиденты. Я запомнил его лицо, потому что оно было так непохоже своей растрепанной ветром бородой молодого русского священника на лица тех, кто желал вернуться на з

емлю своих предков, на землю обетованную. Я даже вспомнил его пальтецо, как сказали бы в наши дни, как у бомжа, и огромный, разбухший портфель.

Он оглядел нашу комнату и хохотнул: "а я-то думал, что вы живете в роскошных апартаментах. Как-никак гости президента республики. Когда я приезжаю в венецию, где преподаю русскую литературу в университете, я останавливаюсь в таких же. А я ведь нищий, как церковная крыса". Недаром достоевский советовал невестам присматриваться, как смеются их женихи, - в смехе человека раскрываются его характер и

душа. Когда вагин захохотал, объявив себя нищей церковной крысой, я поразился его мальчишески чистому смеху с затаенным лукавством - и через минуту мы перешли с ним на ты: "женя, илья, нина".

"У себя в кабинете на радио "ватикан" я повесил твои репродукции "вечная россия" и "мистерия хх века", изданные в германии стараниями нашего общего друга олега крассовского. Скажу тебе честно, это не всем понравилось. Вот крассовский вынужден был уйти со своего радио "свобода". Правда, он получил какие-то деньжонки в результате процесса с ними". Вытерев тыльной стороной ладони загорелый влажный от духоты лоб, предложил: "давайте спустимся вниз и на ветерке у фронта треви выпьем холодного пива. Впрочем, я забыл - крассовский говорил мне, что ты ничего не пьешь, кроме сока и чая. А я, - улыбнулся он, - помню слова князя владимира, что веселье руси есть питие. Хоть жизнь такая, что веселиться нечему". Сидя на открытом воздухе у прохладного каскада воды, женя вагин рассказал много интересного о современной италии, об отношении к россии и о жизни наших диссидентов, покинувших родину. Успел рассказать про похороненную здесь княгиню волконскую, о которой мы уже узнали от секретаря президента. "Вряд ли ты знаешь, - отхлебывая янтарно-желтое пиво, рассказывал вагин, - что она принадлежала к высоким масонским кругам, связанным с декабристами, и, живя в италии, перешла в католичество, как, впрочем, к сожалению, и кипренский. Общеизвестно, что в ее литературно-музыкальном салоне перебывали десятки знаменитостей, начиная от россини и доницетти до наших - карла брюллова, сильвестра щедрина, братьев киреевских, языкова и баратынского. Хоть мы с тобой, - продолжал женя, - родились и выросли в ленинграде, но каждый, кто хоть раз был в москве, знает на улице горького, бывшей тверской, знаменитый магазин елисеева - в этом особняке козицких в 20-е годы жила зинаида волконская, чья сестра последовала за ссыльным декабристом в сибирь, что было воспето всей русской либеральной прессой того времени. Молодая княгиня приглашала к себе в салон пушкина, жуковского, дельвига, загоскина, удалого поэта-гусара дениса давыдова и "русского брута", тоже гусара петра чаадаева. Вяземский вспоминает, как она в присутствии пушкина в первый день знакомства с уже знаменитым поэтом пропела романс: "погасло дневное светило, на море синее вечерний пал туман".

Вяземский отметил, что "пушкин был живо тронут этим обольщением тонкого и художественного кокетства. По обыкновению краска вспыхивала на лице его". - Вагин, подняв палец, спросил: - ну как, не зря мне платят жалование за курс русской литературы в итальянском университете? заканчиваю, однако, свою лекцию. Белинский, отмечая в одной из статей литературный талант зинаиды волконской, которую называл

северной кориной - по имени героини романа модной тогда мадам де сталь, упомянул, что юный пушкин посвятил ей своих "цыган".

Нам было интересно слушать нашего известного диссидента христианского движения евгения александровича вагина. Он разрывался между работой в университете, на радио, в журнале "вече", будучи единственным сотрудником издателя и редактора о.А.Крассовского, издававшего единственный национально мыслящий патриотический журнал русской эмиграции.

"А сейчас не знаю, куда деваться от нервотрепок из-за того, что я еще являюсь директором русской библиотеки, основанной в xviii веке и когда-то славящейся своими уникальными изданиями. Сейчас она фактически бесхозна. Кстати, там стоят свернутые портреты русских царей, кажется, еще с времен екатерины".

Посещение библиотеки было для нас памятным. Она находилась неподалеку от пантеона, где был похоронен великий рафаэль. Увидев на полках и сложенные на полу старые книги, я буквально затрясся от неожиданной возможности ознакомиться со многими эмигрантскими изданиями. Были также и книги xviii века, которые так дороги сердцу каждого книголюба. "В риме осталось очень мало старых эмигрантов, редко кто из них сейчас заходит. Зато появились, прослышав про богатства библиотеки, которая фактически бесхозна, новые русские эмигранты третьей волны. Приходят, видят все это, - вагин показал на стены и полки с книгами, - и берут все, что захотят. Не дать им книги - я не имею права. Я записываю в карточку все - кто и что взял. Они хапают и исчезают в неизвестном направлении. Жаловаться мне некому. Посольство не желает и боится вмешиваться в судьбу белоэмигрантской библиотеки. Она принадлежит россии, а итальянские власти, которым было тоже наплевать на русскую собственность, ныне почему-то переполошились. Теперь они считают, что это собственность италии, а я должен отвечать за сохранность книг. Я больше не собираюсь здесь работать". - "Женя, а ты пытался связаться с нашими библиотеками в москве и ленинграде?" вагин горестно махнул рукой: "пытался, но никому нет дела! а ведь здесь действительно в течение стольких лет копились, покупались и дарились такие книги, которых, может быть, нет даже в ленинке или ленинградской публичке. Один старик эмигрант сказал мне, что много было разворовано, и, очевидно, самое бесценное до меня, и на моих глазах фактически разворовывается сегодня". В библиотеке работали бунин, иван ильин, рахманинов_

с глубокой печалью смотрел я на массивные письменные столы когда-то читального зала и брошенные на произвол судьбы бесценные книги с двуглавыми орлами на кожаных переплетах, потертых временем; на неведомые мне сочинения и свидетельства эмигрантов о гражданской войне и о подвигах белой армии в кровавой русской смуте. Как мало мы знаем, сколько издавалось нашей эмиграцией после революции книг, журналов, газет, а ведь это самые правдивые документы, которые так нужны нам сегодня, чтобы понять до конца трагедию гибели великой русской империи. Где теперь и у кого находятся эти книги? в древней руси говорили: "книги суть реки, напояющие вселенную_"

f f f

если мы любим вспоминать справедливые слова достоевского, что европа - наша вторая родина, то для меня после россии самой любимой страной и подлинно святыми камнями европы является италия. Мне посчастливилось неоднократно бывать в риме, флоренции, милане и столь любимой мною особенной интимной любовью венеции. Да, особенно венеция, и не потому, что это волшебный, чарующий город, который только может присниться в самом незабываемом историческом сне_

когда я учился в академии художеств, то каждое утро, выйдя из дома, выходящего окнами в такой грустный и поэтический парк старого ботанического сада, где я жил несколько лет, - я спешил на автобус "десятку", шедший на васильевский остров. Проносились дома большого проспекта петроградской стороны, и, проехав тучков мост, автобус сворачивал на первую линию васильевского острова. Общеизвестно, что когда-то петр великий хотел видеть его превращенным в

венецию, в отличие от которой строгие линии намеченных улиц и проспектов так и не стали каналами, в которых бы плескались холодные воды невы. У русских, как, впрочем, и у других жителей европы, к венеции особое трепетное отношение. Об италии написаны горы книг, но наиболее проникновенно, по- моему, о великой стране прошлого написали русские и французы. Кто не знает книгу п.Муратова "образы италии", переведенную на многие языки? но не все знают небольшую книгу забытого замечательного русского публициста, историка, искусствоведа п.Перцова, написавшего проникновенно, глубоко и поэтично о венеции. В юности я ее читал и перечитывал, словно совершая путешествия, сам открывал мир отраженного в узких каналах древнего города, восхищаясь творениями великих художников венецианской школы живописи.

Книга перцова "венеция" стала моей настольной книгой в тревожном одиночестве моей юности. Написанная легко и вдохновенно, она вошла в мою жизнь, став частью моей души, формируя восприятие подлинных непреходящих духовных ценностей, - после нее я стал по-новому воспринимать многие картины эрмитажа. Я уже писал, что, выросший в атмосфере петербурга, я был воспитанником "серебряного века" со всей его правдой и неправдой, любовью и отторжением. Я до боли люблю мой "умышленный" город, но осознанно русским, как я уже писал, я стал в москве. Здесь для меня приоткрылась завеса православной культуры и духовности, попранной ныне красоты, которая должна спасти мир, "лежащий во зле"_

продолжение. Начало в номерах 151-166.