Все мы вышли из браммеловского фрака.

Вещи переживают людей. И не только амфоры, отлежавшиеся на морском дне, пока менялись цивилизации и эпохи; не только фамильные драгоценности, переселявшиеся вместе с семьями из княжеских дворцов в коммунальные хижины или музеи; не только чиппендейловские стулья, безотказно державшие зады многих поколений, но и то, что мы пренебрежительно называем "тряпками". Пусть давно истлели кринолины вельможных красавиц, шинели петербургских чиновников и рваные тельняшки революционных матросов, но дух этих вещей витает в нашей сегодняшней жизни. Мы же не замечаем, что донашиваем second hand xviii, xix и, уж конечно, всего хх столетия.

Двести лет назад в лондонских клубах и гостиных возникло явление, до сих пор влияющее на социальную жизнь почти всего мира. Дендизм был первой попыткой богатых людей в повседневном быту совместить несовместимое -- протест и конформизм, индивидуализм и верность обычаям, личную оригинальность и следование заданным образцам. С тех пор старания молодежи из состоятельных семей, а примерно с середины нашего века -- и среднего класса, проявить свое отношение к обществу и миру в собственном костюме не прекращались. Только названия менялись (тедди-бойз уступали место битникам, следом шли модс и хиппи, панки и гранжи), но суть оставалась прежней: манера одеваться для молодых мужчин становилась больше чем просто модой, рамки эстетики оказывались узки для нового покроя брюк и пиджаков, протест начинался с длины волос, а заканчивался бунтами в кенте и сорбонне, уходами в коммуны и овердозами героина. Традиции первых денди -- от любви к синим фракам с металлическими пуговицами до тотальной иронии по отношению ко всему окружающему и более чем свободного отношения к морали -- продолжались и продолжаются. Взгляните на ставшие много лет назад почти униформой деловых людей клубные пиджаки, прочтите любой постмодернистский текст, вспомните, в конце концов, сексуальную революцию. Не тени ли прекрасного и беспутного браммела и его великого учителя-принца витают уже и над нами?

я помню, как этот дух начал просачиваться под железный занавес, чуть приподнявшийся в послевоенные годы. Недавние западные союзники и наши профессиональные борцы за мир, зачастившие в стокгольм и париж, занесли заразу на девственно чистые просторы социализма. Возможно, именно из-за неподготовленности почвы на одной шестой части суши наши стиляги полностью воспроизводили все родовые черты того самого, раннего, дендизма. Сыновья профессоров и генералов уходили в стиляги всерьез и надолго: невиданные и невообразимые в серо-шинельной и черно-френчевой империи пиджаки и ботинки, издевательская усмешечка и презрительный взгляд на сурово насупленную действительность, постоянный кадреж чувих на фоне несокрушимой парткомовской нравственности. Это был несомненный дендизм, но с поправкой на советскую реальность. Они носили шокирующую одежду, но не придумывали ее сами, а разыскивали в комиссионках и фарцевали у "националя"; они следовали примерам не отечественных аристократов (в силу отсутствия таковых), а американских актеров из трофейных фильмов; они были героями, но героями отрицательными; им подражали, но за подражание общество, точнее, государство карало исключением из института и отправкой на 101-й километр от столицы. Но, как и подобало истинным, хотя и не подозревавшим об этом, последователям принца уэльского и мистера браммела, стиляги не сдавались.

Легендарные портные, к которым ездили в таллин и львов, шили пиджаки точно как у очаровательного вейсмюллера из "серенады солнечной долины": широкие и длинные, с могучими ватными плечами и -- предмет особой ненависти "крокодильских" карикатуристов и комсомольских секретарей -- с разрезом сзади. В злополучном этом разрезе усматривалась даже некая непристойность. Артисты сапожного ремесла из сухуми и их эпигоны с московской тишинки подклеивали каучуковые белые "трактора" к подошвам обычных "скороходовских" ботинок. Через месяц каучук отваливался -- и приклеивался снова. Мамы (или верные чувихи, если напуганные общественностью мамы отказывались) зауживали брюки до сакраментальных "шестнадцати внизу" -- мы надевали их, лежа на диване и чуть намылив ноги. Штанины теми же умелицами укорачивались, одновременно делался отворот шириной в ладонь, из-под которого, естественно, видны были белые или красные носки. Пределом мечтаний рядового советского денди первых послевоенных пятилеток был настоящий галстук с тропическим пейзажем. Какой ценой он доставался у "фирмы", описанию не поддается.

Дальше путь был один: вон из комсомола, вон из института, на "бродвей" между магазином "подарки" в начале gorkiy street и пушкинской площадью, до первого попадания в поле зрения бдительного "метрополевского" швейцара со званием ("контакты с иностранцами, незаконные операции с валютой") и дальше, дальше, дальше... Иногда в город александров по ярославке, что как раз за 100 километров от столицы государства рабочих и крестьян, а иногда и в места отдаленные не столь, а гораздо больше.

Чем они кончили, отечественные браммелы и флоризели? кто-то сгинул в безвестности, кто-то вышел в "видные деятели культуры" времен оттепели и последующих таяний. А недавно умер самый знаменитый и последовательный из них, по прозвищу бэмс,-- реальный прообраз героя пьесы виктора славкина "взрослая дочь молодого человека". До самого конца он носил светлый плащ и белую шляпу-стетсон -- словно напоминание нынешним джинсово-кожаным о том, как здесь все начиналось.

Александр кабаков.

Подписи.

Говорят, что джордж брайан браммел (крайний слева) увел не одну любовницу у своего покровителя, будущего короля георга iv. Но это вряд ли соответствовало действительности. Сексуальная ориентация браммела чудесным образом гармонировала с цветом изобретенного им фрака. К тому же его тщеславие перевешивало все другие страсти. И тем не менее женщины были от браммела без ума, восторженно рассказывая о своем кумире в европейских салонах от лондона до петербурга.

Покорив учащихся итона и оксфорда, завоевав сердце своего командира, браммел очаровал и принца уэльского. Наследник престола два десятилетия покровительствовал денди, но на свою коронацию, состоявшуюся в 1821 году, не пригласил. Не потому, что давно поссорился с любимцем. И не потому, что уже пять лет браммел жил во франции. А потому, что, появись браммел на коронации, он, как всегда, мельком взглянув на присутствующих, высказал бы суждение относительно некоторых из них и через минуту исчез. А потом в зале еще долго бы шептались: "красавчик назвал принца большим толстым бэном". А принц не любил, когда его называли бэном.

Увидев портрет наполеона в императорской мантии, байрон сказал:"кажется, что он в ней родился". В таком случае браммел родился в придуманном им голубом фраке. Или зеленом. Не важно. Важно то, что тот же байрон как-то признался, что предпочел бы родиться великим денди, а не великим императором, и таким образом стал первым человеком, поставившим наполеона и браммела в один ряд.