Увидев на прилавке толстый том под названием "лучшее в москве", я не смогла усмирить свое маниакальное желание иметь только лучшее и книгу купила. Телефоны самых разных учреждений изредка прерываются тут сведениями более повествовательного характера: например, какой в москве климат (вот уж, право, не лучшее в москве) и куда поехать за границу, если все лучшее в москве уже познал. Первый же набранный мною номер турагентства оказался неправильным, так что я решила, что книгу следует читать как роман, а не использовать как справочник. И вдруг на 559-й странице, после аптек и казино, музеев и кладбищ неожиданно появилось знакомое фио. Вслед за центральным домом художника шел бакштейн иосиф маркович, консультант по современному концептуальному искусству, готовый принять ваши звонки с 9 до 24 часов (на самом деле он директор института современного искусства, но такая организация в справочнике не значится). Оправившись от изумления, я обнаружила еще множество имен знакомых искусствоведов под их домашними телефонами, с часами для консультаций. У кого-то рабочий день оказался довольно коротким, у кого-то -- по профсоюзным нормам, а некоторые готовы консультировать аж до часу ночи. Около телефона ольги свибловой (она директор московского дома фотографии, но в списке фигурирует как частное лицо) часы работы не указаны, и правильно: дозвониться по этому телефону, насколько мне известно, абсолютно невозможно.

Привидевшаяся мне картина -- искусствоведы, уныло сидящие у телефона до глубокой ночи в ожидании чьего-нибудь звонка -- склоняет к печали. Нет, о реальной судьбе всех перечисленных в этом издании я не беспокоюсь -- все они благополучны и, вероятно, беспечно дали кому-то свой телефон с указанием, до которого часу им можно звонить. И вообще, конечно, приятно, когда твои хорошие знакомые оказываются "лучшим в москве". Однако невесело, что именно искусство породило единственную страницу в книге, где фигурируют нуждающиеся кустари-одиночки.

Но как художественный образ это выразительно и реалистично. Именно так и обстоит дело. Москва живет, работает, празднует, ликует. Творческий субъект сидит в одиночестве и злобствует, поскольку выражается он, как герой гениального романа олеши "зависть", слишком цветисто, чтобы быть понятым и принятым массами. Добро бы стать как все и присоединиться ко всеобщему восторгу. Походить по манежной, полузгать семечек. Заглянуть по соседству в музей шилова.

В общем, это я уже о москве и ее празднике. "Кто в москве не бывал, красоты не видал",-- простодушно и нелепо утверждает транспарант над тверской. "Я люблю москву",-- суфлирует другой. Хоть бы раз москва сказала, что любит нас. Причем желательно не славянской вязью.

Москва готовится к празднику. Открыт наконец памятник петру. Открыт памятник даниилу московскому. Памятник достоевскому, которому монумент в свое время не достался, хотя он значился еще в ленинском плане монументальной пропаганды, почти установлен около ленинской библиотеки. На ней тем не менее натянут огромный портрет жукова -- чтобы не пропадал после давнего майского юбилея и чтоб сгладить мрачность противоречивого писателя мрачностью непротиворечивого маршала. На манежной к мишкам и зайчикам прибавилась квадрига без возничего и колесницы, которая как будто соскочила с пустого фронтона манежа. Автор тот же, что и у мишек, и удалась скульптура ровно в той же мере. В общем, хорошо, что возничего нет -- скульптор, вероятно, трезво оценил свои возможности. Ему же принадлежит и проект хрустальной часовни, под который, даром что он отвергнут, на манежной собирают подписи; так что, глядишь, и будет она.

Публика по манежной бродит двух родов. Одни -- неприкаянные иностранцы; другие -- "зеленые", но не по возрасту и не по экологическим убеждениям, а по социальному положению, как у блока, если кто помнит: молчали желтые и синие, в зеленых плакали и пели. Кажется, этим двум категориям праздник главным образом и адресован.

Поют и по телевизору. В фильме "лучший город земли", показанном по орт, песни о москве идут в оригинальном исполнении, в хронологическом порядке и в сопровождении соответствующей хроники, тонко смонтированной и остроумно синхронизированной с текстом. Приятно было услышать утесова, одного и вместе с эдит, бернеса и канувшего в реку истории жана татляна, который пел исторический супертвист арно бабаджаняна, по названию которого назван весь фильм. А хроника напомнила, что в москве, оказывается, были огромные красивые площади. В частности, манежная.

По нтв же показали нечто противоположное -- не ретро, а римейк, "десять песен о москве", где сукачев поет за окуджаву, а кикабидзе с вайкуле (привет из многонационального ссср) -- за утесова с эдит. Песни почти те же, в деталях есть отличия: "утро красит нежным светом" на нтв укорочено на два куплета, в которых упоминается сталин. То есть песня была исполнена в брежневском варианте, что соответствует всей стилистике фильма.

Голоса у нынешних не чета бунчикову (из участвовавших в проекте поет, собственно, одна лариса долина), так что, приглушив звук, я занялась изучением того, на каком фоне снят тот или иной эпизод. Разнообразия почти не наблюдалось: либо высотные здания, либо храм христа спасителя. Я, в общем, давно подозревала, что последний завершает именно этот архитектурный проект, тем более что высотки строились как раз в диалоге с дворцом советов, на постройку которого тогда еще надеялись. Ххс явно занял место главного идеологического центра, даже, можно сказать, штаба, поскольку в нем, по сообщениям прессы, масса производственных помещений с факсами, телефонами и, вероятно, офисной мебелью.

Показывали ххс, однако, назойливо часто. Но главное, фильм был сделан в духе того, как нашим мэром понимается реставрация: долой исторические остатки, сделаем заново, дешевле, быстрее и "крысивее". Дерматиновый храм христа спасителя выдает неистребимую любовь массы к шубе под котик и шпону под орех.

В музыке римейк -- это весело и, главное, не опасно, потому что обратимо. Но хамоватая архитектура московского центра подминает под себя редкие памятники подлинной истории: снесен дом сухово-кобылина на страстном бульваре, дом композитора варламова на никитском бульваре. Что-то надстроено и искажено до неузнаваемости.

Между прочим, уничтожается именно то, что относится к лучшим, самым достойным годам в московской истории -- тем, когда она не была столицей, противостоя холодной муштре петербурга. Но уже давно москва несет бремя официальности и, увы, лелеет ее.

Мы любим москву живую, нелепую, пеструю, частную и небанальную. Но получается, что чествуем мы москву державную, почвенническую, мессианскую, третьеримскую -- а значит, прежде всего советскую. Иногда закрадывается подозрение -- может быть, мы празднуем не 850-летие москвы, а 50-летие 800-летия москвы?